Хотя Гордиевский помнил Буданова как одного из самых опасных и коварных сотрудников КГБ, его первые вопросы казались довольно безобидными. Когда-то Буданов, похоже, был в Лондоне. «Где в Англии вы бывали?» — спросил он. Гордиевский ответил, что из-за обычных для советских дипломатов ограничений на передвижение за пределами Лондона (а сотрудники КГБ обычно имеют дипломатическую крышу), он в основном бывал на партийных конференциях в Блэкпуле, Брайтоне и Хэрроугейте. «Хэрроугейте? — удивился Буданов. — Никогда не слыхал.» Затем тон его переменился. «Вчера вечером вы вели себя вызывающе и самоуверенно,» — заявил он. Гордиевский извинился. «Вы говорили нам, что мы воссоздаем атмосферу чисток, охоты на ведьм и шпиономании 1937 года. Это не так. Через некоторое время я (вам это докажу. Скоро придет машина, и вы сможете поехать домой.»

Вернувшись домой, Гордиевский позвонил Грушко. «Простите, я не очень хорошо себя чувствую и не смогу быть сегодня на работе,» — начален. Грушко не возражал. «Простите также, если я вчера сказал что-нибудь не так, — продолжил Гордиевский, — но эти двое вели себя довольно странно.» «Напротив, — ответил Грушко. — Очень милые люди.» Фраза прозвучала неуместно и напыщенно, но, как понял Гордиевский, Грушко знал, что их разговор записывался на пленку. Полдня вторника и всю оставшуюся среду Гордиевский отходил дома и, по его словам, «думал, думал, думал». К вечеру среды его подавленность понемногу стала проходить. События последних двух дней и его успешное отражение предъявленных обвинений предполагало, что до вынесения смертного приговора ему могут дать передышку. «А может, — подумал он, — мне и удастся выкарабкаться.» Если б он жил на поколение раньше, его бы просто убрали, а теперь КГБ нужны были доказательства.

В четверг 30 мая Гордиевский вернулся в свой кабинет в Третьем отделе. Вскоре его вызвали в кабинет Грушко. Грушко сидел за столом, а по бокам Голубев и мрачный Грибин, начальник его отдела. Грушко сказал: